Саша Черный «Штабс-капитанская сласть»

 

Проживал в Полтавской губернии, в Роменском уезде, штабс-капитан Овчинников. Человек еще не старый, голосом целое поле покрывал, чин не генеральский, - служить бы ему да служить. Однако ж, пришлось ему в запас на покой податься, потому пил без всякой пропорции: одну неделю он ротой командует, другую - водка им командует.
 
В хутор свой, как в винный монастырь, забрался, чересполосицу монопольную бросил, кажный день стал прикладываться. Русская водочка дешевая, огурцы свои, дела не спешные, - хочешь умывайся, не хочешь и так ходи. Утром в тужурку влезет, по зальцу походит, - в одном углу столик с рябиновой, в другом с полынной... Так в прослойку и пил, а уж как очень с лица побуреет, подойдет к окну да по стеклу зорю начнет выбивать, пока пальцы не вспухнут.
 
Компании себе никакой, однако, не составил. Батюшка по соседству трезвенный оказался; даже отворачивался, когда мимо проезжал, потому на всех подоконниках у господина Овчинникова наливки так и играли. Прочие тоже опасались, - штабс-капитан пил беглым маршем, интервалы короткие. Который гость отстанет, догонять должен, а не то коленом в мякоть, - поди подавай рапорт румынскому королю.
 
Сидит это он как-то летом один, скворца хромого пьяным хлебом кормит, - оммакнет в рюмку, да птичке и поднесет. Все же веселее, будто и не один пьешь. Скворец у него крепкий оказался; гусей пьяными вишнями споил, - облопались, в одночасье подохли... Собака благородной масти, Штопор по прозванию, сбежала. Кажный сбежит, не только благородный, ежели ему в глотку чистый спирт без закуски капать.
 
Сидит это господин Овчинников, а время около полуночи было. Сам с собой в зеркале чокается: "Будь здоров, сукин племянник! - Покорнейше благодарю!" и рюмку на лоб... Вгонит ее в нутро, будто карасином давится, а сам новую цедит. Уж и зорю по стеклу не выбивал, пальцы набрякли. Только нацелился по двенадцатой, а может, и по шешнадцатой пройтись, глядь, из бутылки малиновая жилка ползет. Жилка за жилкой, сустав за суставом, все на свое место встали, - цельная погань на край горлышка села, на штабс-капитана смотрит, хвостом в носу ковыряет. Как есть бесенок, масть вот только неподходящая: обнакновенно они в черноту ударяют, а спиртная нечисть в зелень.
 
Штабс-капитан ничего, - не удивляется. Даже обрадовался, не с мухами же тихий разговор вести.
 
- Наконец, - говорит, - заявились. Давно вас заждался! Почему ж ты, однако, ммалиновый?
 
Соскочил бес поближе, на чернильницу сел, потягивается.
 
- Потому, - отвечает, - форму у нас переменили. Которые по купечеству приставлены, по запойной, значит, части, - обмундирование у них, действительно, старое оставлено, зеленое. А какие к военным прикомандированы, особливо к запасным, - те теперь малиновые.
 
Пондравилось штабс-капитану, что такое к военным внимание. Ус пожевал, рюмку об штанину вытер, наточил водки, гостю подвигает.
 
- Пей, адъютант. Экой ты мозгляк, однако... Поди, водка из тебя так в чистом виде с исподу и вытечет...
 
- Не извольте беспокоиться. Не пью-с.
 
Ну, господин Овчинников не таковский, чтоб в своем доме такие слова слышать.
 
- А я тебе приказываю. Пей, клоп малиновый! Не то туфлей по головизне тюкну, и икнуть не успеешь.
 
Бес копытцем мух отогнал и дерзким голосом выражает:
 
- Не пью. Пять раз вам повторять. Службы не понимаете, а еще военный. Ежели бы бесы, которые к пьяницам приставлены, сами пить стали, что бы это было...
 
Обиделся штабс-капитан, пальцем с амбицией помахал:
 
- Обалдуй ты корявый, разницы не знаешь. Пьяницы это из нижних чинов, а из офицерского звания - алкоголики.
 
- Хочь алкоголик, хочь католик, - мне без надобности. Своего не упустим...
 
- А ты при мне бессменно, что ли?
 
- Само собой. Когда спите, я отдыхаю. Не взвод же к вам приставлять. Жирно будет.
 
- Давно при мне?
 
- Как вы еще в подпрапорщиках состояли, с той самой поры... Скучно мне с вами, господин Овчинников, не приведи черт!
 
- Какого же хрена тебе от меня надо? Чтоб я вокруг дома со шваброй промеж ног ползал?
 
- Зачем же-с. При вашем чине неподходяще. Пьете вы скучно. Ни веселости, ни поступков. При кузнеце я раньше болтался, так тот хоть с фантазией был. Напьется, я ему в глаза с потолка плюну, а он лестницу возьмет, да по ней задом наперед начнет лезть, пока в портках не запутается. Свалится, из носа клюква течет, а сам песни поет, собачка подтягивает... Интересно.
 
Фукнул штабс-капитан. Рюмку отставил, усы сапожной щеткой расчесал и говорит:
 
_ Дурак ты серый. Тебе повышение дали, ко мне назначили, а ты об кузнеце вспомнил. Плюнь-ка в меня, попробуй, я тебя, гниду, вместе с домом спалю!
 
- Зачем же мне в вас плевать-то? Тоже я разницу понимаю. А дом спалите, сами и сгорите. Преждевременно это, потому разворот вашей судьбы еще не определился.
 
- Какой-такой мой разворот?
 
- Не могу знать. Это от водки да от старших чертей зависит.
 
- А ты-то сам из каких будешь? Какие еще там у вас старшие?
 
- Как же. Примерно, как у вас, военных. Сатана вроде полного генерала. Дьяволы да обер-черти на манер полковников. Прочие черти, глядя по должности: однако все на офицерских вакансиях состоят. Ну, а мы - легкие бесы, крупа на посылках. Наш чин - головой об тын...
 
Взъерепенился тут штабс-капитан, как индюк на лягушку. Как вскочит, как загремит, аж вьюшки задребезжали:
 
- Так ты, шпингалет, стало быть, вроде нижнего чина?! Да как же ты, глиста малиновая, при мне сидеть насмелился! Встать по форме, копыта вместе!..
 
И словами его натуральными покрыл вдоль и поперек до того круто, что стряпуха на кухне с перепугу с топчана свалилась.
 
Однако бес не сробел. Не то, чтоб встать, лег на край стола, языком, будто жалом тонким, поиграл и господина Овчинникова с позиции так и срезал:
 
- Первое дело, как вы есть в запасе, не извольте и фасониться. Где гром, там и молния, а вы, можно сказать, при одном голом громе остались. Второе дело: не я вам, а вы мне, хочь я и рядового звания, подчинены... Счастливо оставаться, ваше высокородие, а ежели не сытно, дохлым тараканом закусите, - здорово на зубах хрустит...
 
Да с этим напутствием под стол скользнул, будто уж в подполье.
 
Крякнул хозяин, бутылку-матушку, чтоб обиду запить, перевернул, - ан в бутылке одно лунное сияние. В сухом виде предмет бесполезный.
 
* * *
 
Чуть вторая полночь из сада сквозь окна глянула, бес тут как тут. А уж Овчинников испугался было, не обиделся ли нечистый, - алкогольная моль, - за вчерашнее.
 
Вылез бес из бутылки, над лампой малиновые лапки посушил, спирт так болотным языком и вспыхнул.
 
- Ну, что ж, - спрашивает, - опять филимониться будете, либо умственный разговор поведем честь честью?
 
- Черт с тобой! Трезвый я б тебе морду хреном натер, а в натуральном своем виде не могу без разговора. Зовут-то тебя как?
 
- Имени еще у меня нету. Очередь не дошла. Который черт у нас черные святцы составляет, седьмой год болен лежит, - ведьма ему за прыткий характер хвост с корнем вырвала. А фамилия моя Овчинников.
 
- Как Овчинников?! Ах ты, козел беспаспортный! Да это ж моя прирожденная фамилия...
 
- Так точно. Ваша и есть, - не ворона, не улетит. Мы завсегда по своим выпивающим для удобства фамилии носим. А ежели вам обидно, буду я рапорта Овчинниковым-Младшим подмахивать...
 
- Рапорта подаешь?
 
- А как же. Да вы не тревожьтесь. Я честно. Вы вот счет путаете. Я рюмки лишней не прибавлю. Однако ж, у вас послужной список подмок густо...
 
- Что так?
 
- Животных спаиваете. Да и не я вас подбивал, - хочь и бес, а до такой азиатчины не дошел... Позавчерась невинной козе картофельную шелуху перцовкой вспрыснули... А у нее дите. Нехорошо, сударь, поступаете. Лучше уж дохлых мух на табачке настаивать, да в гитару с ложечки лить. Оченно против пьяной одури развлекает.
 
Нахмурился штабс-капитан, засопел. Ишь ты, сволота, еще и нотации читает... Губернантка безмордая.
 
Видит бес, что разговор в землю уходит, а ему тоже скучно за зеркалом с пауком в прятки играть. Перевел он стрелку, невинным голосом выражается:
 
- Извините, господин, давно я спросить вас собирался. Что энто за круглая снасть на главном подоконнике у вас стоит?
 
Штабс-капитан мутным глазом окно обшарил, перегар проглотил и обстоятельно бесу отвечает:
 
- Энто, друг, не снасть, а "штабс-капитанская сласть". Когда, стало быть, арбуз дойдет, в руках хрустит и хвостик у него вялым стручком завьется, - чичас я дырочку в нем проколупаю и скрозь воронку спирта волью, сколько влезет. Дырочку воском залеплю да глиной кругом арбуз густо и обмажу. Недели три его на солнышке на окне выдержу, спирт всю медовую мякоть съест, сахар в себя впитает... А потом, душечка ты моя, глину я оскробу, пробочку восковую к черту и сок, стало быть, скрозь чистый носок процежу... Так аромат по всей комнате и завьется. Деликатная вещь - другая попадья хлебнет, так вся шиповником и зарозовеет. Однако ж, я только на именины свои и потребляю, потому меня это дамское пойло не берет... Я, брат, теперь на перцовку с полынной окончательно перешел, да и то слабо. Хочь на колючей проволоке настаивай...
 
Заинтересовался бес до чрезвычайности. Да как же он рукоделие энто овчинниковское проморгал? Пристал, как денщик к мамке, скулит-умоляет: дай ему хоть с полчашечки "штабс-капитанской сласти" попробовать. И про устав свой забыл, до того губы зачесались.
 
Ан хозяин уперся. Повеселел даже, глаза заиграли. Ишь, ржавчина, честной водки не пьет, подай ему сладенькую! Сложил четыре шиша, бесу поднес и для уверенности восковой свечой глину на арбузе крест-накрест со всех сторон закапал. Будто печать к денежному ящику приложил... Расколупай теперь. Гитарку взял: трень-брень, словно никакого беса и в глаза не видал.
 
- Угобзился, - говорит бес, - оченно вас за угощение благодарим. Уж когда вы, господин, на теплую фатеру в преисподнюю в особое отделение попадете, угощу и я вас тогда! Будьте благонадежны.
 
Удивился штабс-капитан, даже тужурку застебнул.
 
- А разве... там... для нас особое отделенье есть?
 
- Как не быть. Ублаготворят вас по самые ушки...
 
Ну, тут уж хозяин взмолился: расскажи да расскажи, какое там обзаведение... Само собой, интересно, - душа своя, некупленная. Как ей там, голубушке, опохмеляться придется.
 
Однако и бес язык узелком завязал.
 
- Не скажу, лучше, господин, и не мыльтесь. Присягу через вас не нарушу... Давно ли у вас арбуз-то на окне стоит?
 
- Недели две с гаком. Поди, совсем настоялся. Да ты брось про арбуз-то.
 
- Зачем бросать, подымать некому... А вот ежели вы, господин, завтра о полночь печать с арбуза снимете, так и быть, нонче душу из вас в сонном естестве выну и на часок ее т у д а контрабандой доставлю. Насчет энтого присяги не принимал. По рукам, что ли?
 
А сам на арбуз косится, кишка в нем главная, наскрозь видно, так и играет...
 
- По рукам, - говорит штабс-капитан. - Погоди, последнюю для храбрости пропущу...
 
Минуты не прошло, отвалился Овчинников от бутылки, на пол сполз. Лампа погасла. Поковырялся бес около поднадзорного своего, в лапе чтой-то зажал - вроде паутинки голубенькой, - спиртом так от нее и шибануло... Вихрем на копытце закружился и скрозь пол угрем ушел. Только половицы заскрипели.
 
* * *
 
Очухалась штабс-капитанская душа в алкогольном отделении, в самом пекле, притулилась в угол, во все бестелесные глаза смотрит. В пару да в дыму ее не видать, народу прорва, словно блох в цыганской кибитке...
 
Грешник тут один навстречу попался: штопор каленый в него ввинчен был по самую ручку, из пупка кончик торчал.
 
- А что здесь, - спрашивает Овчинников, - и военный отдел есть, либо все вперемешку?
 
- Ох, есть, - говорит грешник. - Новичок вы, надо полагать. Сейчас вами займутся...
 
Испужался Овчинников, руками замахал.
 
- Да мне не к спеху! Не извольте беспокоиться... А вы сами из каких будете?
 
- Акцизный чиновник. На земле в пьяном виде подрался, пробочник в меня собутыльник и всадил. Вот теперь он во мне наскрозь и пророс, мочи моей нет... Плюньте на кончик, остудите хочь малость, слюнка у вас еще свежая.
 
Плюнул Овчинников, зашипел штопор, грешник пот со лба вытер.
 
- Ох, спасибо! Ежели интересуетесь, пройдите вона туда за русскую печь, там военных мучат. Дела по горло, черти с копыт сбились, авось вас не скоро приметят.
 
- А нижние чины, извините, отдельно или с офицерским составом вместе?
 
- Ох, не могу знать... Матросы, кажись, есть. А солдаты не очень-то прикладывались, в казарме не загуляешь... Однако ж, не ручаюсь... Ох, ирод мой ко мне направляется, мочи моей нет.
 
Так от него Овчинников и прыснул. Обогнул русскую печь, видит, бильярды понаставлены, черти заместо шаров головы катают. Эва! Признал. Вон подполковник Сидоров, капитан Кончаковский... Страсти-то какие! Оба в запрошлую масленицу в бильярдной скончались, - на пари друг дружку перепивали...
 
Дальше - больше. Из водки пруд налит, берега шкаликовые, - голые моряки руками в лодках гребут, языками до водки дотягиваются... А она, матушка, от них так и уходит, так и отшатывается... Мука-то какая!
 
За прудом в беседочке агромадная бутыль стоит, ведер, поди, на сто, вся как есть спиртом налита... А в спирту знакомые кавалеристы настаиваются: которые ротмистры, которые чином повыше. Одни совсем готовы - ручки-ножки макаронами пораспустили, другие еще переворачиваются, пузыри пускают.
 
Потупил штабс-капитан глаза, дух перевел. Слышит - музыка гремит... Черти на армейских разгуляях верхом едут, за плечами, заместо винтовок, шпринцовки торчат. Шпорами раскаленными в бока грешников бьют, на дыбки подымают. Многих он тут признал, даром что без мундиров, в одних ремешках поперек брюха. С левой стороны покойный воинский начальник Мухобоев удила фызет, пена так мылом на пол и валит. Во второй колонне командир нестроевой роты, который по весне в бане горчишным спиртом опился, - черт его по ушам сороковкой бьет, а он задом, как кобыла на параде, так во все стороны и порскает... В хвост полковой адъютант Востросаблин, - тоже, стало быть, скапустился. А уж на что пить был горазд: бывало, в холодный самовар зубровки нальет, черешневый чубук опустит да и сосет, как дите. А теперь дослужился, - ведьма на нем козлозадая сидит, друшлаком под брюхо взбадривает, - срам-то какой...
 
Гремит музыка, - бесы на пригорке в пустые кости свистят, будто в гвардейские сопелки... Дьявол эскадронный команду подает:
 
- Слезай! Жеребцам морды открыть! Шпринцовки на руку! Вали!
 
Враз черти, кажный своему грешнику, в нутро полный шприц водки вогнали. Только, значит, те проглотили, облизнуться не успели, а черти назад по команде всю водку и выкачали... Мука-то, мука-то какая!
 
Бросился Овчинников промеж чертовых ног, чтобы, не дай Бог, нечистым на глаза не попасться. По темному коридорчику пробежал, пол весь толченым бутылочным стеклом посыпан, - все подошвы, как есть, ободрал. Видит, в две шеренги грешники стоят, медную помпу качают. Пот по голым спинам бежит, черти сбоку похаживают, кого шомполом поперек лопаток огреют, кому копытом в зад жару поддадут.
 
Спрашивает штабс-капитан правофлангового:
 
- Для кого, милый, стараетесь? Куда спирт-то гоните? Тот копоть с лица бакенбардой вытер, с осторожностью объясняет, пока надсмотрщик рогатый на другом фланге бушевал:
 
- Для себя, друг, стараемся. Мы все тут офицеры запаса, которые по пьяному делу службу побросали. Раз в неделю спирт себе под котлы накачиваем, - военных чиновников на денатурате, а нас на чистом спирте кипятят... Кабы знать, за версту бы эту белую головку на земле обходил. Качай теперь да кипи, только тебе и удовольствия...
 
Отошел штабс-капитан по стенке. Головка у него вспухла, коленки подламываются, от винного букета глаза фонарями вздуло. Вот, стало быть, какая ему позиция предстоит, альбо еще градусом крепче.
 
За локоть его тут ктой-то перехватил, так он квашней и осел. Ужели сейчас мучить начнут, законного срока не дождавшись...
 
Ан глянул вбок, весь просиял, будто своего полка капельмейстера увидел: бес это его малиновый за руку снизу тянет, подмигивает:
 
- Ну что ж, все обсмотрел?
 
- Так точно, - отвечает штабс-капитан, сам руки по швам держит. - Покорнейше благодарим.
 
- То-то. Ты, поди, думал - финиками-пряниками тут вас, спиртодуев, кормить будут... А самого главного, небось, не видал?
 
Затрясся Овчинников, не знает, об чем речь. И без главного сыт.
 
- Подполковника интендантского не видал, который живую тварь вином спаивал?
 
Посерел Овчинников, будто пеплом ему личность натерли...
 
- Никак нет... А разве за это особо полагается?
 
- А вот ты полюбуйся.
 
Видит штабс-капитан, - сидит на карусели, на горячей терке хлипкий, припаянный старичок. А в середке, где механику крутят, - скворцы, гуси, собачки, всякая пьяная живность... Как налегли они на железную ось, да как стало старичка встряхивать, да качать, да подбрасывать, да вокруг себя в двойной пропорции вертеть, - хочь и не смотри! Мутит его, корежит, кишки к горлу подступают, а сблевать, между прочим, не может. Ну, а зверье, конечно, радо: верещит, лает, гогочет, - передышку на малый миг сделают, старичку на плешь монопольным сургучом покапают - и еще пуще завертят. Давится прямо подполковник, до того ему тошно, а облегчиться нельзя.
 
Закрыл тут штабс-капитан личико руками, на пол мешком опустился. Не выдержал, значит... Потер ему малиновый бес шершавым хвостом уши, кое-как в чувствие привел, через руку перекинул и потаенной шахтой наверх, в Роменский уезд, Полтавской губернии, верхом на сквознячке так и вознесся.
 
* * *
 
Сидит штабс-капитан у окна хмурый, как филин, кислое молоко хлебает. На столик с полынной глянет, - так к кадыку и подкатит...
 
Полночь пробило. Слышит он, - шуршит за зеркалом, сухой бессмертник качается, - малиновое мурло на свет выползает.
 
- Здравствуйте, господин! Молочком закусываете?
 
- Пшел вон, тухлоглазый. Я сегодня трезвый... Как кокну тебя подстаканником, - слизи от тебя не останется. Зеркала вот только жалко.
 
Удивился бес. Голос, действительно, натуральный. Будто и другой кто разговаривает. Подбородок чисто пробрит. Рубаха свежая... Пуговицы на тужурке, которые удавленниками висели, все крепкой ниткой подтянуты. Чудеса...
 
- А как же, - говорит, - насчет "штабс-капитанской сласти"? Я свое сполнил, а вы про подстаканник намекаете. Некоторые благородные слово свое держат...
 
Встал штабс-капитан. Расписки не давал, ан честь в трубу не сунешь... С арбуза печати сбил, глину обломал, на стол поставил. Сам отвернулся.
 
Прыгнул бес на арбуз, верхом сел, да как припадет - и процеживать не стал.
 
- Ох, до чего, дяденька, скусно. За-зы-зы... До середки дошел... Пошли вам черт доброго здоровья.
 
Ушками шевелит, хвостик то в кольцо завьет, то стрелкой выпрямит... Хрюкает, ножками сучит, - дорвался Игаашка до сладкой бражки...
 
Отвалился, обмяк, из малинового кирпичным стал. Повернулся к штабс-капитану, сам баланс на арбузе еле держит.
 
- А ты что ж? Вали! Я с твоей сласти добрый стал... Пей в мою голову, считать не буду. Потому я нынче сам в алкоголиках состою. Клюква-бабашка, сбирала Парашка, на базар носила, чертенят кормила...
 
Снял господин Овчинников, слова не сказавши, со стены вишневый чубук, окно распахнул, подошел сзади к бесу да как дунет в него из чубука, так он, сквозная плесень, во тьму и вылетел, будто и не гостил.
 
С той поры и сгинул. Мужички только сказывали, будто у пьяных, которые из монополии по хатам расползались, стали сороковки из карманов пропадать. Да в лесу ктой-то мокрым голосом по ночам песни выл, осенний ветер перекрикивал... Человек не человек, пес не пес, - такой пронзительности отродясь никто и не
 
слыхивал.
 
А штабс-капитан окончательно на молоко перешел. Даже хромого скворца, который по старой памяти в руку клювом долбил, пьяного хлеба требовал, - от этого занятия отучил. Спасибо малиновому бесу...
 
Батюшка мимо проезжал, головой покрутил: на окнах у господина Овчинникова заместо наливок бумажные анделы на нитках красовались, - случай в Роменском уезде необнакновенный.
 
Однако ж, как и допреж того, гости овчинниковский хутор полным карьером объезжали. Постный чай да кислое молоко... Уж лучше к кадке в дождь подъехать да небесной жидкости в чистом виде напиться.
1

Статистика:

Опубликовано 25 октября 2012

Просмотров: 5363

Настройки*:
Размер шрифта: А А А
Цвет фона:
Цвет шрифта:

*Настройки сохраняются в Cookies